Мария Кикоть (visionfor) wrote,
Мария Кикоть
visionfor

Categories:

Исповедь бывшей послушницы. Главы 24, 25, 26, 27

24
Последние три недели жизни м.Пантелеимона провела почти в полном одиночестве. М.Нектария была занята с бабушкой м.Марией, она не могла надолго оставить ее одну. Я приходила каждый день, даже если не было приступа, мы с Пантелеимоной делали вид, что колем уколы, и могли немного пообщаться, хотя в келью каждые десять минут заглядывала м.Сергия. Общение, правда, было почти без слов. Говорила Пантелеимона шепотом, и даже на это у нее уходило очень много сил. Мы в основном просто молча сидели рядом: она - на кровати, положив голову и руки на подушку на столе, а я рядом на скамеечке. Возле стола у нее стояла деревянная палка от швабры. Постучав этой палкой в стену, она могла позвать при случае м.Нектарию, келья которой была смежной. Здорово придумали, подумала я, плохо только, что тот участок стены, до которого могла дотянуться палка м.Пантелеимоны, был как раз над головой бабушки схимонахини Марии, которая каждый раз от этого просыпалась и начинала проситься в храм, думая, что началась служба.
После красивой и поучительной истории о возвращении, покаянии и постриге о м.Пантелеимоне как-то забыли. О ней уже нечего было сказать на занятиях, ее вспомнили, только когда узнали, что она умерла. Умерла она совсем одна. В тот вечер ей даже некому было бы постучать палкой в стену: был канун большого праздника — Рождества Пресвятой Богородицы, с пяти часов вечера в Никольском храме служили всенощное бдение. М.Нектария тоже была в храме с м.Марией, которую она привезла в инвалидном кресле. Я стояла на клиросе, мы все пели акафист Божией Матери, когда к нам подошла м.Феодора и сказала, что м.Пантелеимона умерла. После акафиста я спросила Феодору, как она умерла и был ли кто-нибудь с ней. Она ответила, что зашла к Пантелеимоне за подушкой от инвалидной коляски, которая понадобилась другой бабушке. Пантелеимона сидела на кровати, положив голову на подушку на столе, она так обычно спала. Феодора что-то спросила, потом подошла и поняла, что она уже не дышит.
Боже мой, как страшно, подумалось мне, в этом огромном монастыре, где у тебя столько «сестер» и «матушка», умереть в полном одиночестве. Страшнее, наверное, только жить в полном одиночестве среди такого количества народа. Для меня здесь это бы самое страшное и невозможное: не работа до потери сил, не жесткий устав с полностью расписанным распорядком дня, не скудная пища из пожертвованных кем-то продуктов, не хронический недосып, не крики и занятия Матушки, не доносы сестер, даже не постоянная слежка друг за другом, не что-нибудь, а именно вот этот вакуум вокруг каждого человека, какое-то космическое одиночество, запрет общаться, дружить, помогать друг другу, проявлять любовь и сострадание без всяких на то «благословений». Разве не из этого состоит человеческая жизнь? Даже если какой-нибудь сестре и захотелось бы побыть с Пантелеимоной, на это нужно было получить специальное «благословение» Матушки, а к ней даже страшно было идти с таким вопросом. Тем более все знали, что ходить друг к другу в кельи, даже к больным, запрещено уставом.
Умерла Пантелеимона, хоть и в большой праздник, но очень не вовремя. На следующий день в монастырь ожидался приезд игумении Феоксении и нескольких сестер из известного греческого монастыря Хрисопиги. Подготовка к празднику и встрече гостей шла полным ходом, готовили праздничную трапезу и большой концерт, часть службы сестры должны были спеть по-гречески. Никольский храм, в котором обычно ставили гроб с усопшей сестрой в подобных случаях, украшали цветами, там должны были служить праздничную Литургию, поэтому гроб с телом м.Пантелеимоны поставили в маленьком Корсунском храме перед алтарем.
Служба была пышной, сестры пели на греческом, игумения Феоксения сидела на стуле рядом с матушкиной стасидией, а справа, на специально постеленном по этому случаю ковре, на мягких бархатных стульях расположились важные гости и спонсоры. Приютские дети аккуратными рядами в платьицах и платочках стояли с левой стороны от Матушки, несколько сестер-воспитателей за ними смотрели и периодически одергивали тех, кто шептался или плохо стоял. Сразу после трапезы был праздничный концерт, дети танцевали и пели, некоторые песни они тоже выучили на греческом языке. Концерт закончился, и Матушка дала первое слово гостье, игумении Феоксении. Она взяла микрофон, несколько секунд помолчала и начала неожиданно для всех:
- Я очень вам сочувствую, вы потеряли сестру.
Я не помню точно ее слов, помню только это неожиданное начало и смысл. Дальше она говорила о том, что Пантелеимона умерла в такой большой праздник - праздник Божией Матери - это говорит о том, что она обрела милость у Бога и позволяет нам надеется на ее спасение. Греческая игумения ничего не сказала о празднике, о концерте, который сестры так тщательно готовили, вся ее речь была посвящена смерти, событию, как она считала, для всех нас сейчас более важному.
Никто из нас такого не ожидал. Гостям не говорили, что у нас кто-то умер, непонятно было, как они вообще об этом узнали. Тем более никто из нас этой потери не ощущал, все было по-праздничному торжественно и весело. Матушке Николае тоже ничего не оставалось, как произнести длинную и трогательную речь о том, какой замечательной сестрой была ушедшая, и как она и все сестры ее любили. Говорила м.Николая так хорошо, что от ее великолепной речи некоторые даже заплакали.

25
Через несколько месяцев на праздник Введения в храм Пресвятой богородицы меня и еще двух сестер: послушниц Фотину и Наталью, одели в подрясники, жилеты и апостольники. До этого мы носили юбки и блузки с платками, повязанными на лоб, а теперь нам выдали настоящую форму послушниц. За несколько дней до этого ко мне подошла послушница Ирина из пошивочной и попросила зайти к ней после чая. В пошивочной она примерила на меня хлопковый подрясник, он был не новый, но не сильно поношенный, и сидел хорошо, апостольник греческого образца из трикотажной ткани и жилет. Жилеты послушницам шили длинные, широкие, с тремя пуговицами сверху. Она дала мне какой-то старый жилет, почему-то не черный, как у всех, а из синей подкладочной ткани, и с большой черной заплатой справа у правого края.
- Ира, он же синий и старый. Неужели нет ничего другого? Как я буду в нем ходить в храм?
- Мы потом сошьем тебе другой, а сейчас Матушка благословила этот, - она смотрела на меня с жалостью, но ничего поделать не могла. Форму для каждой сестры, и даже ткань, из которой она шилась, благословляла Матушка. В том, как сестра была одета было видно расположение к ней игумении. Две другие послушницы: Фотина и Наташа тоже были одеты по-разному. Фотине благословили сшить новый шелковый подрясник и жилет, а Наташа получила форму из грубой блестящей синтетической ткани. Мне достался самый неприглядный вариант.
Во время праздничного бдения нас троих одели и подвели к Матушке под благословение. Мы встали на колени, и Матушка благословила на иконами. Мне досталась небольшая икона Божией Матери «Целительница». Все было очень торжественно, я была рада этому событию, даже забыла, что стою в синем жилете и старом подряснике. Вручая мне икону, Матушка посмотрела на меня и спросила:
- Маша, что это за жилет?
Я не выдержала:
- Матушка, мне такой выдали, в нем наверное раньше кто-то на послушания ходил, он рабочий.
Зря я это сказала. Ей не понравилось, что я не поблагодарила ее за жилет, а посмела выразить недовольство. Она начала кричать на меня за то, что я, недостойная ничего другого, буду ходить в этом жилете до самого пострига. Она кричала с такой злостью, а я была совсем не готова к этому крику, меня всю затрясло. После этой сцены я не стала подниматься на клирос, а ушла в келью. Я закрыла за собой дверь и прижавшись к ней лицом, зарыдала. Потом сползла на пол и прямо в этой новой форме, катаясь по полу, как помешанная, рыдала в голос. Не помню, сколько я проплакала в темноте, все были на службе, и меня никто не мог слышать.
По большому счету мне было все равно, в чем ходить в храм, но здесь этому придавалось огромное значение, сестры смотрели на меня с сочувствием. Поначалу они удивлялись, видя меня в храме в этой новой форме. М.Елисавета утром даже не хотела меня пускать в таком виде на клирос. Но когда я сказала волшебное: «Матушка так благословила», она только недоуменно посмотрела на меня и понимающе закивала. Днем после праздничной трапезы Матушка раздавала сестрам и прихожанам бумажные иконки. Когда подошла я, она опять сказала:
- Будешь ходить, как благословили, - хотя я ни слова ей не говорила.
Это длилось недели две, а потом в один прекрасный день, меня позвали в пошивочную и вынесли на выбор около пяти поношенных жилетов. Оказывается они все-таки у них были. Я выбрала довольно приличный: черный и почти новый.
Когда я рассказала эту историю о.Афанасию, он посмеялся и сказал, что таким образом Матушка воспитывала у меня смирение. Наверное, именно так его и воспитывают, не знаю, но во мне воспитались только обида, злость и какой-то цинизм. Батюшка несколько раз приезжал к нам в монастырь. Мы подолгу беседовали, я все ему рассказывала, даже о том, что пью таблетки. Я говорила ему, что не могу больше жить такой жизнью, что мне видимо нужно уехать домой или найти монастырь с другим уставом и другой матушкой. Он меня успокаивал, говорил, что все мои тревоги от недостатка послушания и самоукорения, советовал больше читать святых отцов и молиться. Уходить из монастыря я тогда не хотела. Во-первых я еще верила в спасительность этого пути, а во-вторых - боялась. В монастыре постоянно пугали тем, что, уйдя вот так без благословения, человек предает самого Господа Бога, и, конечно, счастья ему «в миру» уже не найти. У сестер развивалась настоящая фобия перед уходом, «миром» и всем «мирским».





26
В одной святоотеческой книге я прочла об одном иноке-отшельнике. Он подвизался где-то в лесу или в пустыне, и вокруг не было никого, кто бы мог помочь ему советом. Не помню, подсказал ему кто-то или он сам до такого додумался: если у него возникал вопрос или проблема, он усердно молился Богу, а потом открывал Евангелие и читал первую фразу, что попадалась ему на глаза. Так он получал ответы на свои вопросы. Я подумала, что это неплохой выход из положения, когда и правда не у кого спросить.
Матушка внушала мне какой-то животный, не поддающийся никакому определению, страх. Я боялась одного ее вида, не возникало даже мысли, что-то у нее спрашивать. Ее резкие, какие-то даже хамоватые манеры, крики и неожиданные перепады настроения — все это было для меня дико и страшно. В монастыре игумения — это человек, от которого зависит вся твоя жизнь, который принимает за тебя все решения, может и наказать, и помиловать, и которого нужно во всем слушаться. Страшно, если этот человек тебя не любит. Игумения Николая считала, что это совсем не обязательно. У меня сложилось впечатление, что она сама боялась своих сестер. Об этом говорили ее постоянные паранойи о якобы готовящихся заговорах против нее, и то, как она старалась подавить и запугать нас на своих занятиях. Каждую сестру она все время в чем-нибудь подозревала, даже самых верных ей сестер, и старалась держать всех в постоянной тревоге и страхе. О многом говорит и то, как она сумела создать систему в монастыре, где все и каждый следили друг за другом и писали ей бесконечные доносы. Я знаю, что она принимала транквилизаторы и антидепрессанты, чтобы избавиться от тревоги и параноидальных приступов: когда я была сиделкой у м.Пантелеимоны, м.Николая отдавала нам те лекарства, которые ей не подходили. Что может быть ужасней человека, облеченного неограниченной властью над людьми и при этом страдающего приступами страха и паранойи? Тем более, облекая себя такой властью, поддерживать которую приходится за счет подавления и запугивания других, а также с помощью лжи и притворства, человек становится действительно больным, одиноким и несчастным. На вершине этой рукотворной пирамиды она была совсем одна. Даже мы, несмотря на запрет, могли иногда поговорить друг с другом «по душам». М.Николая не могла позволить себе такой роскоши ни с кем. Она не доверяла ни одному человеку, даже из своих самых приближенных сестер, подозревая всех и вся. В какой-то мере она была права: ее связь с сестрами строилась исключительно на их послушании и страхе: стоило убрать эти составляющие, и ничего не оставалось.
Но это все видели только мы. Батюшки и спонсоры, приезжающие в монастырь, этого заметить не могли.




Игумения Николая (Людмила Ильина), хоть и говорила, что имеет большой опыт монашеской жизни, сама никогда не жила в монастыре. В миру она получила два высших образования, вышла замуж и родила сына. Через некоторое время она разошлась с мужем и стала ходить в храм. Она часто ездила в Оптину Пустынь, общалась с батюшками, молилась. Потом ее духовник благословил ей поступить в монастырь в Шамордино. Там за ее организаторские способности ее сразу назначили экономом. Как она сама рассказывала, в монастыре она практически не бывала, все время проводила с рабочими на стройке, в поле или в машине. С игуменией Никоной у нее не сложились отношения, и через некоторое время игумения отправила м.Николаю в епархию поваром, подальше от себя. Не знаю, сколько времени м.Николая была на этом послушании, но потом Митрополит направил ее в мужской тогда Свято-Никольский Черноостровский монастырь, помогать братьям за свечным ящиком. Монастырь только начинал возрождаться, храмы и корпуса были разрушены, а в этих руинах подвизалось шесть монахов, среди которых были и о.Тихон, нынешний наместник Тихоновой пустыни. Матушка Николая не теряла времени за ящиком. Используя свои связи в Оптиной Пустыни она стала набирать женскую общину. Знакомые батюшки-иеромонахи присылали ей в помощь сестер. Довольно быстро она набрала двадцать человек. Жили они все в полуразрушенном корпусе, где сейчас устроена богадельня, все в одной комнате, без водопровода и других удобств. Постепенно число сестер возросло, и Владыка Климент решил сделать Свято-Никольский монастырь женским, а братьев благословил в Тихонову Пустынь и в Боровский монастырь. Здесь Матушка проявила свои управленческие способности в полной мере: нашла спонсоров, быстро увеличила количество сестер до пятидесяти, взялась за восстановление храмов и корпусов. За двадцать лет своего правления она восстановила весь монастырский комплекс, построила детский приют и подняла из руин несколько скитов. Все это было бы замечательно, если бы м.Николая занималась только строительством зданий и административным руководством, в которых она хорошо понимала. Но Матушка решила попутно взять на себя роль «старицы» и спасительницы душ, объявив себя святой и даже «Матерью Божией». Не имея никакого опыта монашеской и духовной жизни, она все черпала из книг, как правило современных греческих «старцев», которые к тому же часто противоречили друг другу. Стиль ее правления можно назвать оригинальным, нигде в книгах о таком, например, извращении, как обязательное откровение помыслов в письменном виде нет. В уставе монастыря постоянно что-то менялось, порой кардинально, в зависимости от того, какого «старца» Матушка чтила на тот момент. Взять хотя бы причастие. То сестры причащались по воскресеньям, вынужденные к обязательным постам в понедельник-среду-пятницу прибавить еще и пост в субботу (это в отсутствие церковного поста, коих в календаре и так немало). Потом Матушка решила, что все мы будем причащаться в субботу, после постной пятницы, а там и вовсе приняла волевое решение причащать всех сестер после каждого постного дня, то есть во вторник, четверг и субботу (так делали тогда на Афоне, чем мы хуже). Все бы ничего, привыкли и к этому «причащению» три раза в неделю, но потом наш монастырь посетил владыка Афанасий с Кипра. Владыка выразил недоумение: как же так, сестры не причащаются в воскресенье — это же малая Пасха! Матушка растерялась. Все старцам угодить было трудно, но выход нашелся: причащаться во вторник, четверг и воскресенье! То есть вычитывать огромное правило ко причастию три раза в неделю, к каждому причастию писать помыслы, плюс еще и поститься в субботу, почему бы и нет. Конечно, эти правила были обязательны для всех.
Понятие «старицы», которое Матушка применяла к себе — тоже было какое-то новое, даже на слух. «Старицами» были и воспитательницы приюта для своих маленьких подопечных. Дети тоже должны были писать им свои помыслы в отдельной тетради, а потом сдавать. Иногда этим «старицам» не было и тридцати лет.




Свое маленькое королевство Матушка создала сама, с нуля и по своему вкусу, это был ее личный бизнес-проект. Очевидно, церковным властям и Митрополиту было весьма выгодно иметь у себя в Епархии еще один процветающий и прибыльнейший женский монастырь, пусть даже откровенно сектантского типа. Власть Матушки над сестрами в этом мирке была абсолютной, пожаловаться на нее сестры никому не могли, просто было некому. Да и вообще, существует ли хоть какие-то инстанции, защищающие сейчас права монашествующих, регулирующие их взаимоотношения с начальством? Никаких. Монашествующие в наше время, как и много веков назад, при рабовладельческом строе, не имеют никаких человеческих прав. Они полностью принадлежат своему начальнику, пока верят в то, что это спасительно.
Вообще интересно, как сестры оправдывали Матушку во всем, что она делала и говорила. Игумения часто лгала на занятиях, чтобы скрыть какие-то вещи, что-либо приукрасить, а часто и для того, чтобы нас в очередной раз «попугать». Никто из сестер ее не осуждал, эта ложь воспринималась как должное. Младшие сестры, недавно пришедшие в монастырь, вообще всего боялись. Даже когда было очевидно, что Матушка лжет, ее оправдывали тем, что она это делает из «высших» соображений. То же самое касалось и остальных ее поступков, мягко выражаясь, не этичных. Ее истеричность, подозрительность, злопамятность, подчас даже подлость — все это воспринималось естественным для ее высокого и ответственного положения. Ни у кого не вызывало вопросов то, что игумения могла на занятии орать в течении двух часов на сестру, просто потому, что та чем-то ей не угодила. Или могла наказать сразу несколько сестер только за то, что те общались между собой. Я уже не говорю о том, что эти регулярные занятия позволяли Матушке держать весь монастырь и приют в состоянии постоянной тревоги и страха.

Интересно, что же это за «высшие» цели, ради которых игумении дозволялось все, даже недозволенное простым смертным? Эти цели никогда и не скрывались: сохранение игуменской власти и порядка. Ради этой «святой» цели Матушка Николая легко нарушала евангельские заповеди и этические человеческие нормы. Это именно тот случай, когда цель оправдывала любые средства, когда целью стало само сохранение власти как таковое, а совсем не то, ради чего эта власть была дана. Матушка была уверена, что без этих занятий, издевательств, пугалок и нервотрепок сестры попросту потеряют всяческую субординацию, забудут кого нужно слушаться во имя спасения души, а потом и вовсе разбегутся кто куда. Управление при помощи христианской любви с нормальными человеческими, добровольными взаимоотношениями, она не считала эффективным, напротив, подчеркивала важность железной дисциплины, мунштры и послушания, которое мы должны были проявлять подобострастным поклонением ее, Матушкиной, персоне. Любовь она считала чем-то излишним, душевным, а все душевное никак, по ее словам, не способствовало духовному. Следуя такой логике, напрашивается вывод, что Бог есть вовсе не любовь, Он есть страх.





Старшие сестры старались подражать во всем Матушке. Без всякого рассуждения они считали ее образцом духовности и даже любви, в «духовном» ее понимании. Сестры, достигшие каких-либо вершин в этой иерархии, ставшие игумениями в подшефных Матушке монастырях по всей России, даже до Хабаровска, копировали м.Николаю полностью, даже до мелочей. В своих монастырях, этих клонах Черноостровского монастыря, они вводили такой же устав, как в Малоярославце, с откровением помыслов и слежкой, проводили занятия и по всем вопросам советовались с м.Николаей.





Батюшке Афанасию я очень доверяла, но у меня не было ощущения, что он меня понимает. Когда я рассказывала ему о ситуации в монастыре, он говорил мне, что такое бывает во всех женских монастырях, что эти слежки друг за другом и доносительство вообще нормально для женщин. Странно, в Сибири в монастыре Архангела Михаила такого даже близко не было. Там не нужно было писать помыслы, а жаловаться друг на друга Матушке считалось чем-то очень низким. Как-то меня там очень обидели, и я захотела рассказать этот случай Матушке Марии, чтобы попросить ее совета. Я спросила ее, можно ли мне рассказать ей, какая сестра поступила со мной, как мне казалось, плохо, не будет ли это ябедничеством. Матушка ответила, что рассказать я могу, но я не должна тогда упоминать имя сестры, которая меня обидела. А в Малоярославце наоборот: игумения всячески поощряла эти жалобы и доносы, считалось, что пожаловавшись на сестру Матушке, ты помогаешь ей избежать греха.


27
Как-то Матушка подозвала меня в храме и спросила:
- Маша, у тебя есть загранпаспорт?
- Есть, Матушка.
- Поедешь трудничать в Иерусалим вместо Гали. Собирайся.
Это было так неожиданно, что я даже ничего не могла сказать.
Каждые два месяца две сестры из нашего монастыря ехали в Иерусалим в Горненский женский монастырь трудницами. Это было что-то вроде отпуска. У Свято-Никольского монастыря с Горненским был такой своего рода договор: в Горненском было всегда очень много работы и не хватало людей. Они оплачивали нам дорогу и проживание, а мы в свою очередь выполняли самые различные послушания: трапезная, кухня, лавка, сбор оливок и многое другое. Работа была не из легких, но зато это была возможность побывать на Святой Земле посетить многие святыни. Мне еще было рано ехать в Иерусалим, поскольку я недавно была в монастыре, и моя очередь еще не подошла, но меня послали вместо послушницы Галины. Галя была довольно энергичной женщиной для своих пятидесяти с небольшим лет, но на этот заезд из Горненского попросили молодых сестер: там готовились к юбилею игумении Георгии, ей исполнялось восемьдесят лет, и работы было особенно много. Перед поездкой мне выдали новый подрясник, его шили для Гали, но мне он тоже подошел, новый платок и фартук. Ехать я должна была с послушницей Ириной, она была из Ждамирово, монастыря Калужской иконы Божией Матери. Это место, хоть и называлось монастырем, но было под началом Свято-Никольского монастыря и матушки Николаи, как ее скит, игуменией там была м.Параскева, сестра нашего монастыря, которая на все спрашивала благословения игумении Николаи. Ирина была в монастыре уже четыре года, но старшей в этой поездке Матушка назначила меня, потому что Ира была все-таки из скита. М.Серафима передала мне конверт с трехсот пятидесятью долларами, но сказала, что это на крайний случай, в Горненском должны были всем нас обеспечить. М.Селафиила, Матушкина келейница, проинструктировала меня, как мне нужно вести себя в чужом монастыре: стараться по-возможности показывать пример горненским сестрам, у которых монастырь не с таким серьезным уставом, как у нас. Она предупредила меня, что у них в Иерусалиме жизнь гораздо более расслабленная, устава там практически нет, сестры живут как хотят, по своей воле, и что такая жизнь не может считаться настоящей монашеской, спасаться им в таком монастыре гораздо тяжелее, чем нам, с нашей дисциплиной. М.Селафиила сказала, что мы для горненских сестер — образец настоящих монахинь, и что я должна стараться поддерживать эту планку. Также я должна была следить за Ириной, чтобы и она не ударила в грязь лицом. Нам вообще часто внушалось на занятиях, что наш монастырь особенный и единственный такой по-настоящему монашеский, остальное все не достойно даже никакого сравнения. М.Антония дала нам в дорогу пирожков, м.Фомаида отвезла нас в аэропорт.
Мы прилетели в Тель-Авив в аэропорт Бен-Гурион. Пройдя контроль и взяв багаж, мы стали искать среди встречающих кого-нибудь в черном, нас должна была встретить монахиня Силуана, водитель и экскурсовод Горненского монастыря. Из занятий в нашем монастыре я ее заочно уже знала. Она раньше жила в Свято-Никольском монастыре и была пострижена в иночество. Потом она уехала в Иерусалим и поступила в Горненский монастырь. М.Николая рассказывала о ней, что теперь ее вряд ли можно было назвать монахиней, после такого ухода, который приравнивался к предательству. Вообще считается, что нельзя менять монастырь, в который тебя благословил духовник: что бы ни случилось, все нужно принимать как волю Божию и терпеть даже до смерти. М.Силуана по своей воле уехала в Горненский монастырь, поэтому ее считали у нас кем-то вроде перебежчика. Игумения говорила на занятиях, что м.Силуана уже жалеет, что ушла из Малоярославца - в Иерусалиме оказалось гораздо тяжелее.
М.Силуана опоздала почти на час, мы уже начинали волноваться. Она оказалась очень деловой, разговорчивой, немного полноватой и совсем не производила впечатление человека, недовольного своей участью. Она помогла нам загрузить сумки в мини-автобус, и мы поехали в монастырь. В Израиле я была первый раз, и поэтому с интересом смотрела на проносившиеся за окном горы, небольшие городки, апельсиновые деревья и выжженные солнцем равнины. В монастыре нас встретила благочинная - монахиня Алефтина на маленьком электромобиле. Монастырь располагался на склоне горы ущелья Эйн-Карем. Здесь не было больших сестринских корпусов, насельницы жили в маленьких домиках-келиях, разбросанных по территории склона, окруженных кипарисовыми и масличными деревьями. Внизу был храм, построенный еще основателем монастыря — архимандритом Антонием (Капустиным) в честь Казанской иконы Божией Матери, каменная колокольня и трапезная, а почти на самом верху горы — недавно достроенный собор во имя Всех Святых в земле российской просиявших. Нас пересадили в электромобиль и повезли по крутым извилистым дорожкам наверх, к маленькому двухэтажному домику с черепичной крышей. На первом этаже этого домика нам отвели небольшую келью. Келья больше напоминала пещеру: в нее вела низкая деревянная дверь с задвижкой, стены были толстые, белые и немного неровные. Рядом с дверью было окно, занавешанное тюлью. Внутри стояли две кровати, огромный старый шкаф, письменный стол, два стула и обогреватель. В келье было немного сыровато и холодно, но вообще достаточно уютно, мне даже понравилось, что она так похожа на пещеру. Мы положили свои вещи и сразу же спустились по длинной деревянной лестнице вниз, в трапезную, где нас уже ждал ужин.
Послушание нам назначили в трапезной: мы должны были накрывать столы для сестер и паломников, разносить еду, обслуживать гостей, убирать и мыть посуду. Распорядок у нас был такой: подъем в 5.00, с 5.30 — полунощница в Казанском храме, с 7.00 до 13.00 — послушание в трапезной, полтора часа отдыха, потом послушания до вечерней службы в 17.00. 17.00-19.00 вечерняя служба, общая трапеза и послушания до 21.00. Так мы трудились два дня, а на третий работали только до 13.00 — дальше было свободной время, когда мы могли поехать посмотреть город и посетить святые места. Почти все сестры обители были заняты с паломниками, в церковной лавке или в храме, а такие послушания, как трапезная, кухня, сбор оливок, уборка территории поручались трудницам или приезжим сестрам, таким как мы. Надо сказать, Горненский монастырь очень сильно отличался от «обычных» российских монастырей ввиду его специфики приема паломнических групп и проведения экскурсий. По преданию сюда, в Нагорную страну, вскоре после Благовещения пришла из Назарета Пресвятая Дева Мария поделиться радостью со своей родственницей, праведной Елисаветой, матерью св. Иоанна Предтечи, о будущем рождении от Нее Спасителя. В селении Эйн-Карем Пресвятая Богородица брала воду из источника, который существует и по сей день.
Устав монастыря тоже был своеобразным. Здесь не было такого удушающего контроля за действиями сестер, как в Никольском монастыре — все жили достаточно свободно. У каждой сестры был свой небольшой домик или часть дома с садом, разрешалось иметь свои личные вещи, никто даже не интересовался: что именно сестры покупали себе или получали в подарок. Более того, насельницы монастыря здесь получали небольшую ежемесячную зарплату на личные расходы. Общая сестринская трапеза здесь была одна, утром. После трапезы сестры выстраивались в очередь к кухонному окошечку, где повар наливала суп и накладывала второе в маленькие контейнеры, которые сестры забирали с собой, вторая трапеза у них проходила келейно. Если кому-то нужны были какие-то особые продукты или лекарства, сестры могли себе позволить это купить на свои деньги. На послушания сестры назначались игуменией или начальником русской духовной миссии и, как правило, на длительный срок. У сестер были выходные дни и ежегодный отпуск, который они могли провести в России. Между собой сестры могли общаться и дружить, это здесь было не запрещено. Общение между сестрами и мирскими людьми тоже никак не регламентировалось, у всех сестер были мобильные телефоны и интернет. В общем, жизнь в монастыре больше была похожа на обычную человеческую жизнь, только более строгую и со своими обязанностями.
Нас в Свято-Никольском монастыре учили, что монашество должно быть обязательно строгим, с жесткой дисциплиной и послушанием, отсечением своей воли во всем и добровольным нестяжанием. Поэтому такие правила мне показались какими-то не настоящими, не монашескими. То, что у сестер были свои деньги, выходные дни, отпуска и свобода общения, было заманчиво, но никак не согласовывалось с моим тогдашним представлением о жизни в монастыре.
Послушание в трапезной было довольно тяжелым: целый день нужно было бегать, разнося еду, потом перемыть нескончаемые горы посуды, убраться и вымыть полы. Я так уставала, что даже не было сил на поездки в город. Первые две недели мы с Ириной никуда не ездили, ходили на послушания и посещали службы, чтобы показывать «пример настоящего монашества» прозябающим в невежестве сестрам. Потом мы поближе познакомились с некоторыми сестрами обители и трудницами и начали вместе с ними ездить по святым местам во время наших выходных дней. Часто мы ездили на ночные службы в храм Гроба Господня. Службы там совершались в субботу ночью, а иногда и на неделе. Обратно мы приезжали около трех ночи, немного спали и утром шли сразу на послушание к 7.00. На полунощницу мы уже не ходили, не было сил так рано встать, но посещения служб в Горненском тоже было добровольным, здесь никто не проверял по списку, как у нас, кто пришел в храм. Часто мы по утрам ездили на Литургию в Гефсиманию и даже в Вифлеем, где Литургия проходила в пещере, где родился Иисус Христос. На такие поездки нужно было получить личное благословение игумении Георгии, но она давала его неохотно, часто отказывала под предлогом того, что ездить по Иерусалиму по ночам опасно. После нескольких таких отказов я перестала за этим благословением подходить, сестры научили нас, как ездить, никого не спрашивая. Здесь никто ни на кого не доносил игумении, наоборот было принято друг друга поддерживать и помогать. Если кто-то делал что-то не так, могла возникнуть ссора, но доносы и ябедничество тут не поощрялись. Откровения помыслов здесь вообще не было, была лишь обычная исповедь священнику в храме перед причастием.
Tags: исповедь бывшей послушницы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments