Мария Кикоть (visionfor) wrote,
Мария Кикоть
visionfor

Categories:

Исповедь бывшей послушницы. Главы 28, 29, 30, 31

28

В Горненском монастыре я прожила два месяца и вернулась обратно. От сытно й еды я поправилась почти на восемь килограммов, в Малоярославце я была вечно голодная и худая. К тому же непросто было привыкать снова к дисциплине после обычной, довольно простой и приятной жизни в Иерусалиме. Послушание мне назначили в богадельне: я должна была быть сиделкой у схимонахини Марии. От всех других послушаний, даже от служб в храме, меня освободили. М.Нектарию Матушка отправила в скит в Ждамирово за какой-то проступок. Вместе со мной в богадельне подвизалась м.Феодора, она следила за остальными четырьмя бабушками. Обязательным для нас осталось только посещение занятий, это было святое. Если проходили занятия, нам в богадельню звонили по внутреннему телефону, а мы должны были бросить все дела, срочно положить бабушек в кровати, и бежать в трапезную.
Раз в неделю к м.Марии приезжал Митрополит Климент. В таком случае нам с м.Феодорой нужно было накрыть «чай» в комнате м.Марии. Комната была небольшая, поэтому стол для приема Митрополита мы держали на втором этаже богадельни, а скатерть - в прачечной, повешенную на свободной сушилке и уже отглаженную для экономии времени. Как только нам сообщали о его приезде, мы спускали стол, покрывали его розовой скатертью и бежали на сестринскую кухню к м.Антонии, матушкиному повору, которая для этого случая готовила «архиерейскую» закуску. Обычно она готовила несколько изысканных блюд, пирожки, рулетики, какие-то замысловатые шашлычки, тортики и т. д. Часто все это у нее оставалось после матушкиных трапез, которые тоже можно было бы назвать «архиерейскими». Игумения обычно тоже приходила и пила чай вместе с Владыкой. Все кушанья и посуду нужно было в должном порядке расставить на столе, а потом стоять в коридоре под дверью и иногда заходить, принося и унося закуски и подливая чай в чашки. Меня такому уровню обслуживания пришлось обучать.
После чая мы все убирали, а остатки «архиерейской» трапезы относили на кухню, где они припасались для матушкиных гостей. Непросто было сервировать стол таким множеством вкусностей и фруктов, а потом тащиться в сестринскую трапезную и есть свою кашу с сухарями и холодным несладким чаем, утешаясь тем, что совершаешь этим богоугодный подвиг. Хотя ко всему привыкаешь.
Сестрам Матушка всегда внушала на занятиях, что монашеская жизнь предполагает непрестанный подвиг, поэтому ни у кого не было к ней особых вопросов, а Матушка легко могла экономить практически на всем. Продукты для сестер были только те, которые жертвовали магазины, часто просроченные, даже испорченные — в этом тоже был своего рода «монашеский шик» - прямо настоящий аскетизм. Сахар на столы не ставился, чай был несладкий. Хлеб был пожертвованный Калужским хлебозаводом, тот, который уже не могли продавать ввиду его срока годности, и то, разрешалось съесть 2 куска белого и столько же черного. Фруктов и свежих овощей не было практически никогда, только если совсем испорченные или по праздникам. Большинство этих просроченных и полуиспорченных продуктов нам жертвовали не для людей, а для коров и кур. Как-то нам в Карижу привезли несколько ящиков полугнилых нектаринов для коров. Мы были очень этому рады. У коров была свежая трава, а мы уже успели забыть, когда в последний раз ели фрукты. Из всей этой кучи набрался хороший тазик фруктовых кусочков, который мы съели за вечерним чаем. Чай состоял в основном из сухарей и варенья, иногда был творог, что было большой радостью - при монастырских нагрузках мне всегда очень хотелось есть. Как-то раз в монастырь пожертвовали несколько десятков коробок соков, просроченных почти на полгода, и сестры и приютские дети с удовольствием их пили. Когда об этом заикнулась одна из «мам», по профессии тоже врач, ее и ее дочку просто выжали из монастыря. А как-то даже привезли полгрузовика консервированного зеленого горошка в ржавых банках и истлевших коробках, срок годности которого закончился более пяти лет назад. Матушка благословила его съесть. Несколько месяцев этот горошек, который кстати был совсем не плох, добавляли почти во все блюда, даже в суп. Рыба, молочные продукты и яйца были роскошью. Хотя в монастыре имелся коровник, почти весь творог и сыры Матушка раздавала спонсорам и знакомым в виде подарков.
Я нашла компромис для себя, если живот сводило от голода или нужно было выпить таблетку, чтобы не на голодный желудок. У нас в пристройке к кухне стояли пластмассовые ведра для коров. Их всегда мыли начисто, а потом складывали туда остатки хлеба и сухарей. Под покровом ночи иногда я пробиралась к этим заветным ведрам и нагружала себе карманы вкусными хлебными объедками. Потом я всегда каялась в этом грехе на исповеди, давала себе обещание больше не воровать хлеб, но иногда просто не могла устоять перед этим искушением.
Матушка часто экспериментировала с сестрами, как с кроликами. Одно время на столы запретили ставить соль и добавлять ее в блюда - Матушке кто-то сказал, что соль вредна. Больше года сестры вынуждены были есть несоленое, для некоторых это была настоящая пытка. Потом соль неожиданно вернулась на столы. Еще был случай. Матушка решила, что сестры слишком много едят и благословила оставить на столах из приборов только чайные ложки. Не знаю сколько точно длился этот эксперимент, меня в монастыре тогда еще не было, мне об этом рассказывали сестры: за 20 минут они еле-еле успевали вычерпать чайной ложкой суп, а еще хотелось успеть съесть второе.
Меню на каждый день придумывала Матушка, а потом зорко следила на занятиях, чтобы келарь не поставила чего лишнего. Один раз она заметила, что к чаю раздали по две печеньки каждому. Матушка долго ругала сестру-келаря за расточительность. Полагалась к чаю только одна печенька. Печенье было сильно просроченным, и его нужно было как можно быстрее съесть, но все же это был не повод для обжорства! Чай был до того ужасным, что лучше было пить воду. Кофе и сладости давали только по «матушкиным» праздникам. Все, что жертвовалось или покупалось более менее приличного, складывалось в специальные «матушкины» холодильники на нужды игумении и ее гостей, а также на «чай» для Митрополита. Такое положение дел считалось вполне нормальным: ведь игуменское и архиерейское служение так тяжелы, что предполагают усиленное питание. Игумения Николая приобрела такой практикой поистине угрожающие размеры, ее вес превышал уже сто двадцать килограммов, хотя она все это списывала на сахарный диабет и гипертонию. Честно говоря, при таком личном поваре, как м.Антония, никто бы не смог сохранить фигуру. Особенно нелепо выглядело то, как Матушка, сетуя на свой диабет и уплетая кусочек осетра со спаржей, политой каким-то розовым соусом, со слезами на глазах жаловалась нам, что не может по состоянию здоровья есть ту же еду, что и мы.

29
Прошло уже три года с моего приезда в Малоярославец. Как-то после трапезы ко мне подошла матушкина келейница м.Селафиила и сказала, что меня вызывает Матушка. Я сразу выпила таблетку корвалола - просто так идти в игуменскую было страшно. Матушка сидела в подряснике и шерстяных носках за компьютером, на экране которого я увидела фотографии греческих монастырей. Я встала рядом с ней на колени и взяла благословение. Она сказала:
- Маша, я отправляю тебя в Рождествено.
- В Рождествено, Матушка? Меня? - об этом ските я слышала ужасающие рассказы, что это подворье Калужской Епархии, и живут там только ссыльные сестры, которых Матушка не хочет видеть в монастыре. Работают там на коровнике и в огороде, а жизнь там тяжелая, скучная и унылая. Сестер туда отправляли обычно в наказание за тяжкие провинности.
- Нет, ты едешь туда не в наказание, только на Великий пост. Там нет коровницы. Если справишься, на Пасху я тебя постригу.
Постриг в монастыре считается наградой, которую нужно заслужить. Матушка пообещала постричь меня в иночество, если я отработаю два месяца на коровнике в этом скиту. Я согласилась. Через час в Рождествено шла машина, и мне нужно было собрать вещи.
Мы ехали около двух часов на старом опеле универсале вдвоем с послушницей Еленой Свинаревой. Она была одновременно водителем, экономом и старшей сестрой в скиту. Сестра, которая до этого была там на коровнике, сбежала. Это была довольно странная история, которую мне рассказали позже. Эту сестру звали Аллой, она была из Кемерово, из подшефного игумении Николае монастыря, где игуменией была Матушкина «верная» сестра — м.Нектария. М.Нектария часто бывала в Малоярославце, так же как и другие подшефные Матушке игумении, которых у нее было больше десятка. Эти сестры, ранее подвизавшиеся в Малоярославце и доказавшие Матушке свою верность, хоть и были официально назначены на игуменство, во всем слушались м.Николаю, даже в вопросах набора и пострига своих сестер. А также и в вопросах наказания за провинности. Эту Аллу м.Нектария прислала к нам в монастырь на покаяние, то есть в наказание за какое-то непослушание. В Свято-Никольский монастырь часто присылали непослушных сестер из разных монастырей и скитов в наказание, а также чтобы они поучились настоящей монашеской дисциплине. Алла сначала жила в Малоярославце, я даже несколько раз была с ней на послушании на коровнике. Она была совсем молоденькой, пришла в монастырь по благословению своего духовника, а до этого жила в деревне с мамой. Больше о ней мне ничего не было известно. На каком-то из занятий Матушка благословила ее поехать в Рождествено на коровник. Она уехала довольная, потому что коров она любила и умела с ними обращаться. Она подвизалась в Рождествено около двух месяцев. Одной на коровнике ей было тяжело, но больше ее доставала старшая — послушница Елена Свинарева, которая над ней издевалась всевозможными способами, нагружая дополнительными «благословениями» и изводя придирками. Алла просилась обратно в Кемерово, но м.Николая ее не отпускала. Тогда Алла позвонила втайне от всех своей маме и пожаловалась на свою жизнь. Мама в свою очередь позвонила м.Николае. Не знаю, что она ей сказала, но Аллу буквально через пару дней посадили на самолет и отправили домой. На коровнике некому было работать, поэтому туда послали меня.
Я ехала с тяжелым сердцем, как на пытку. О Рождествено и конкретно о Лене Свинаревой ходила дурная слава, все оттуда бежали, кто как мог. На улице стояла слякоть и шел мелкий снег. Мы въехали в ворота и подъехали к дому. Здесь не было корпусов и всей этой казенщины, как в Малоярославце, сестры жили в большом двухэтажном доме, который строился как дача Митрополита Климента. Все это место было его дачей и Епархиальным подворьем. Позже Владыке построили другой дом, поменьше и покомфортней, а большой дом отдали сестрам, которые трудились на огороде и коровнике, обеспечивая епархию и калужскую духовную семинарию свежими овощами и молоком. На первом этаже была кухня, трапезная и кладовка, а второй этаж перегородили, сделав небольшие кельи для сестер. На третьем этаже была огромная мансарда, но там не было отопления, и никто на ней не жил. Мы сразу прошли в трапезную к чаю.
Мне очень понравилось в этом доме, я даже не ожидала, что здесь будет так уютно. Интерьер был настолько необычный, что я подумала, что здесь можно было бы снимать кино. Это было большое помещение с темно-бардовым деревяным полом и сероватыми обоями, вдоль стен стояли буфет, камод, кресла и диван в хорошем состоянии, но очень старинные, даже антикварные. Мебель была не вычурной, а именно старинной. Над длинными столами горели лампы в коричневых абажурах на пружинах. Самое дивное было огромное количество растений: на всех шкафах, буфете, тумбочках, подоконниках стояли комнатные цветы, в основном вьющиеся, но некоторые цвели. Они свисали сверху шкафов почти до пола, переплетаясь между собой, образуя целые стены из листьев и цветов. Росли какие-то фикусы и пальмы, герани и еще много видов цветов, которых я не знала. Мы сели за стол. На столе были обычные сухари и варенье, но у каждой тарелки стояло по три йогурта разных видов. Я, как вечно голодная, разом съела все три и принялась за сухари и варенье. Рядом со мной, уткнувшись в тарелку, сидела инокиня Пантелеимона. Я ее знала, потому что несколько раз она приезжала в монастырь на праздники и пела с нами на клиросе. Она тоже была "мамой", но ее дочь уже выросла и вышла замуж. Мне было интересно, почему она живет в Рождествено уже много лет, хотя все остальные приезжали сюда только на время. Пантелеимоне было около сорока, но она выглядела гораздо старше. Вид у нее был все время какой-то уставший, невеселый и болезненный из-за серо-желтого цвета кожи и темных кругов под глазами. Ни разу я не видела, чтобы она улыбалась.
Тут Пантелеимона, не отрываясь от тарелки, поставила передо мной еще два йогурта. Я посмотрела на нее.
- Ешь. Тут можно.
Я съела эти два и потом еще несколько. Ну раз можно. Эти йогурты Елена Свинарева, как эконом, выпросила в каком-то магазине. Их пожертвовали, потому что они были сильно просрочены - на несколько недель. Их было больше десяти коробок, мы ели их почти месяц, и никто не отравился, видимо все-таки благодать защищала. Я вообще ела по несколько штук за раз - и ничего.
После чая мы с Пантелеимоной переоделись и отправились на коровник: она должна была мне все там показать. Там я увидела шесть голодных коров, два теленка и необъятные кучи навоза — в коровнике давно никто не убирался. Пантелеимона прикатила доильный аппарат и начала доить, а я чистила и вывозила на тачке навоз, раздавала сено и комбикорм и поила коров. Коровник был небольшой и какой-то по деревенски уютный, теплый, с деревянным полом и тюлевыми занавесками на окнах. Напротив коровника стоял железный навес с сеном, возле которого меня встретила Альфа — пушистая немецкая овчарка. Она бросилась на меня с такой радостью, словно я была ее лучшим другом. Мы действительно с ней потом очень подружились. Территория скита была огромной, несколько гектаров, включающей в себя помимо домов, огорода и коровника - часть поля, немного леса и берег большого пруда.
Пантелеимона угрюмо объясняла мне, что и как я должна делать. Мне в помощь обещали дать послушницу Наталью, которую должны были прислать из другого скита. Закончив дойку, мы вместе пошли в дом. Меня поселили в проходную келью, рядом с кельей Пантелеимоны. Я наскоро постелила кровать, открыла окно и легла спать: завтра мне одной предстояло утром убрать коровник и подоить коров.

30
Утром мы все в шесть утра читали полунощницу и изобразительные в темном храме. Это был не храм, в обычном его понимании, а небольшая комната с бумажными иконами и аналоем, на втором этаже. Здесь мы молились утром и вечером. Вечером мы читали вечерню и утреню с помяником. Сестер в скиту было немного: послушница Елена Свинарева, инокиня Пантелеимона, монахиня Матрона, послушница Галина и я. После молитв я пошла на коровник, Елена на кухню готовить трапезу, а Пантелеимона, Матрона и Галина остались в кельях выполнять монашеское правило. Со своими обязанностями я справилась легко — все-таки коровник здесь был небольшой, не то, что в монастыре. Все молоко я отнесла на «молочку» - специальный домик, где оно хранилось до перевозки в Епархию, и где из него делали творог и сыр.
На следующий день к нам приехала послушница Наталья, но ее назначили водителем, а я опять осталась на коровнике одна. Послушание было для меня не сложным, мне даже нравилось. Свинарева (а ее здесь называли почему-то по фамилии) с первого дня начала изводить меня постоянными придирками и своими личными «благословениями», требовала послушания всем ее прихотям и грозила при этом, что напишет обо всем Матушке. Она знала о моем грядущем постриге и постоянно меня им шантажировала. Лена была маленького роста, худенькая, с кукольно-пожилым лицом сероватого цвета, маленькими шустрыми глазками и тонким вкрадчивым, почти детским голосом. Лена тоже была «мамой», у нее в приюте была дочь. Хотя послушание у меня было только на коровнике, по благословению Лены, я также должна была помогать на кухне, убираться в доме, чистить снег и быть у нее на побегушках. Я даже уже начала думать, что вряд ли дотерплю эти два месяца, так мне хотелось ее убить. Наверное, этим бы и кончилось, но к счастью, через некоторое время после моего прибытия в Рождествено Матушка сменила старшую. Теперь это была м.Пантелеимона. Когда ко мне на коровник пришла довольная Галя и сказала, что Свинареву сняли, а назначили Пантелеимону, я только сказала:
- Шило на мыло. Какая разница, чем она лучше?
Пантелеимона мне не очень нравилась. Она ни с кем не общалась, в основном сидела с серым ничего не выражающим лицом у себя в келье или делала сыр на «молочке». В храме она обычно спала, сидя на полу, уткнувшись лицом в лавку. Если нужно было петь, она вставала к аналою и пела сама, не обращая особого внимания на других. За уставом службы она следила даже во сне, поскольку была нашим уставщиком и регентом, и если кто-то читал не то, она с угрюмым видом поправляла и засыпала снова. Мне такое отношение к богослужению казалось очень неуважительным.
Когда я пришла в дом, там царило оживление: Свинарева передавала Пантелеимоне дела и съезжала с начальнической кельи, куда срочно перебиралась Пантелеимона. Как я узнала потом, эта перемена власти произошла потому, что Свинарева испортила два отопительных котла, жутко дорогих, не уследила за давлением, и они сгорели. Мне сказали переезжать из проходной кельи в ту, которую раньше занимала Пантелеимона. Я никогда раньше не видела, чтобы она улыбалась, а тут она носилась по дому радостная, перетаскивая свои вещи и перевешивая иконы. Свинарева старалась не показывать своего горя, но лицо у нее стало еще более серым и невыразительным. Я перенесла свою сумку в новую келью, постелила кровать и легла спать. В проходную келью возле меня поселили послушницу Наталью. Она только недавно пришла в монастырь и подвизалась с пылом, свойственным новоначальным. В час ночи я проснулась от ударов в пол. В наших кельях, с фанерными перегородками, было слышно даже дыхание соседа, не то, что земные поклоны. Наташа была довольно крупной, и поклоны, которые она клала, были внушительны. Я стала ждать, пока ей надоест, но она молилась усердно. Через полчаса я попросила ее делать поклоны днем, когда никто не спит. Раздалось недовольное сопение, после чего водворилась тишина.
Днем ко мне подошла Пантелеимона и спросила, почему я ругаюсь на Наташу. Я удивилась:
- Ругаюсь? Пусть молится днем, кто ж ей не дает. Ночью все спят.
- Она на тебя жалуется. Сказала, что Матушке напишет, что ты не даешь ей молиться.
- И не дам. Грохот стоит как от стада слонов. Пусть пишет, что хочет.
- Я бы тебе не советовала с ней связываться, тем более, если у тебя постриг. Она «пишет», и у Матушки она на хорошем счету.
- Когда ж она успела? Она ведь только недавно пришла.
- А знаешь почему наказали м.Амвросию?
- Не знаю. А что там случилось?
- Матушка ее раздела и лишила причастия на сорок дней. Амвросию вызвали к Матушке. Когда она пришла, Матушка оказалась занята, и Амвросия вернулась в трапезную. Там она сказала, что Матушка, «как всегда занята за компьютером». Кто-то это слышал и написал, а Матушке показалось оскорбительным, что какая-то м.Амвросия обсуждает ее в трапезной, да еще в таком тоне.
- Думаешь, это Наташа написала?
- Я знаю, что она. Мечтает стать экономом. Может и старшей станет с такими задатками. Ее сюда вместо Свинаревой не просто так прислали. Кстати, Нектарию, думаешь, почему отправили в Ждамирово?
- Ну и дела! И что теперь - кланяться этой Наташе в ноги при первой возможности?
- Да не нужно тебе ей кланяться, хотя бы не ругайся с ней. Думаю, я могла бы прислать ее на коровник. У тебя есть для нее работа?
- Конечно, есть. Думаешь, ей это поможет?
Честно говоря, я очень скоро пожалела, что мне дали помощницу. Наташа была недовольна, что ее отправили на коровник, она считала, что это послушание совсем не для нее — опытного водителя и в будущем эконома. Пару недель я терпела ее недовольство, нытье и жалобы, а потом попросила Пантелеимону ее от меня перевести. Вся эта история потом имела продолжение, потому что теперь и здесь у меня был недоброжелатель.


31




Начался Великий Пост, и я напросилась быть уставщиком на службах. Я не очень хорошо разбиралась в последовательности великопостного богослужения, и мне хотелось научиться. Пантелеимона мне помогала, но для меня все было настолько сложно, что я часто путалась. Служили мы каждый день утром и вечером в нашем храме в доме, а по воскресеньям ходили в деревенский храм на Литургию. Мы там убирались к службе и пели на клиросе втроем: Пантелеимона, я и Наташа. Как-то в субботу вечером, примерно через месяц после моего приезда в Рождествено, нам позвонили из Малоярославца и сказали, что на следующий день будет архиерейская служба, приедет Митрополит Климент, и нам всем нужно приехать в монастырь. Остаться в Рождествено должен был один человек, чтобы спеть Литургию. Пантелеимоне очень хотелось поехать, Наташа петь одна не могла, решили оставить меня. Мне совсем не хотелось в монастырь, даже несмотря на праздник. Мне так нравилось в Рождествено, что не хотелось уезжать отсюда даже на день. И еще я просто влюбилась в наш деревенский храм. Ни в одном храме я не чувствовала себя так хорошо, как здесь. Храм был освящен в честь Рождества Христова. Он был кирпичный, но выкрашенный снаружи серой краской с красным геометрическим рисунком вокруг окон. Купола храма и колокольни были шатровые, треугольные, как башенки средневекового замка. Вокруг храма росли яблони, а территорию ограждали высокие кованые ворота. Все было очень просто, но невероятно стильно. Внутри храма тоже все было просто, даже бедно. Стены были ярко-голубые без росписей, иконостас - фанерный с бумажными выцветшими иконами, пол деревянный, а в углу стояла большая чугунная печка. Эту печку затапливали рано утром перед службой, но воздух не успевал нагреваться. В храме было также холодно, как и снаружи, а иногда и холоднее.



Служил здесь батюшка Стефан в своей манере: очень медленно, тихо и торжественно. Свет он никогда не зажигал, вся служба была при свечах. Мы пели знаменным распевом на два голоса, стояли в куртках и теплых платках, выдыхая облачка пара. Пантелеимона великолепно пела партию первого голоса, у нее было музыкальное образование и самый низкий голос, какой мне доводилось слышать в монастыре. Я пела вторым. Наташа подпевала то ей, то мне. Акустика в храме была хорошая, народу почти никогда не было, кроме нескольких бабушек и знакомых о.Стефана. Мне так нравились наши службы, что я не могла дождаться следующего воскресенья.
В этот раз мне нужно было петь одной, хотя я никогда еще не пела службу сама. Вечером мы с Пантелеимоной выбрали самые простые песнопения и отрепетировали вместе Сергиевскую Херувимскую, самое легкое, что только есть. Я ужасно волновалась, боялась, что от волнения пропадет голос. Пантелеимона меня успокаивала тем, что один раз службу доверили петь даже м.Матроне, и она справилась. На самом деле мне ужасно хотелось спеть, я давно мечтала об этом, просто было очень страшно сделать это первый раз и ничего не перепутать.
Утром я взяла ноты и пошла в храм. На улице было еще темно. Дорога вела через поле, шел редкий снег с дождиком. В храме было тихо - из прихожан пришли только две бабушки, алтарник и семинарист Георгий, топивший печку. Было темно и холодно, как в горной пещере, изо рта шел пар. Для меня эта служба была самой запоминающейся из всех. Здесь не было ничего лишнего, никакой лишней торжественности, никакой суеты. Тишина и молитва. После службы батюшка Стефан вынес мне из алтаря большую просфору.
Tags: исповедь бывшей послушницы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 54 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Recent Posts from This Journal